В Пугачёвском монастыре причащаются подруги Наташа и Саша, приехали с детьми. Саша ждёт малыша. А Наташа почти почернела от горя: занимаясь похоронами соседки-приятельницы, которая погибла с дочкой в автокатастрофе, когда они ездили в Крым. Помоги всем, Господи, поддержи, управь.

Быстро закончилась ночь в монастыре. После купания в Большом Иргизе сразу не уснули разве что полуночницы вроде меня. Выдержать искушение и не уснуть на долгой монастырской службе было намного сложней. Лагерь сворачивается, машинально подбираешь брошенную кем-то (своей же, наверное, детворой) бумажку, пластиковую бутылку. У монахинь к нам, крестоходцам, своё долготерпение. Удивляюсь их прозорливости! Идёт, улыбается одна из них: в одной руке — три ножа на выбор, в другой — тапочки. Говорит: «Вижу сынок ваш по лагерю босым бегает. Вот свои ему принесли тапочки, раз уж по лагерю не найти на его ногу, только их укоротить надо, чтобы под его размер подошли». Благодарю и выполняю. Братцы-крестоходцы отмахнули у тапочек пятку, и — Петька уже обутый. Вчера и пяти километров не выдержали его сандалии.

Щурится на солнце Филипп, сын батюшки Александра. Все по очереди подходят и треплют за уши — ему исполнилось одиннадцать. Сбилась со счёта, считая нашу крестоходную молодёжь старше шести.

— Елена Владимировна, вы как? — спрашивает детский голос.
— Ну ты даёшь, надо было спросить «Хэлло, хаю ду ю ду», — консультируют товарищи. Все уже знают, что в Крестном ходе идёт «своя» учительница английского. Впрочем, здесь мы профессии напоказ не выставляем. Бухгалтеры оставили свои отчёты, воспитатели детских садов маскируются под «чайлдфри» (свободных от детей).

«Только змеи сбрасывают кожу, мы меняем души, не тела», — вспоминаю гумилёвские строки при взгляде на облупившиеся носы, кирпичного цвета лица, и почти у всех — улыбка во все зубы. Идём из монастыря в Пугачёв. Сегодня много приехавших, благословившихся пройти «хотя бы до Пугачёва». Нас отец Сергий не благословляет, говорит, что сам накануне едва не потерял сознание: тепловой удар. А вчера то же случилось с Натальей Юриной. Еле успели из храма вывести, отключилась. Терпение у всех на исходе, но остаётся всего пара дней.

В Пугачёве, на крыльце Воскресенского храма, служили молебен святым царственным страстотерпцам. Батюшка Владимир Растопшин щедро окропляет крестоходцев кропилом и даже обливает из ведра, ну раз сами просят! Так, как в Пугачёве, больше нигде не встречают. Отварная молодая картошечка, малосольные огурчики, пироги и компот. То, что не доели — с собой. Всё пригодится! В Крестном ходе отогреваются люди, как у огня (не про изнуряющую жару). Уже мягкосердечны все, как к своим, к православному цыганскому народу. Целый квартал, кажется, вышел провожать Крестный ход, идут и бурно общаются, как будто год не виделись, как шутят наши. Ещё про них, про цыган, молва идёт, что отстали они от карточных гаданий, часто стали богослужения в храме посещать, мотивируя перемены тем, что Христос в их жизни — главное.

До революции в Николаевске было шесть храмов, не считая старообрядческих. Храм Воскресения на три года забирали у верующих, вернули с победой в 1945-м. Зато прежнюю колокольню сломали в 1936-м. Большой колокол весил 624 пуда, второй — 300 пудов, третий — 200. Такая же судьба — быть взорванным, разобранным на кирпичи, — должна была постигнуть и храм — чудом устоял.

«Носите бремена друг друга», — часто напоминают нам в проповедях наши священники. Сегодня вижу, как батюшка Александр, опершись на брата-крестоходца, стоит, а ему смачно зеленят всю стопу. Треснула пятка, больно на ногу наступить из-за мозолей. И всё равно батюшка «не в обозе». «Благословен Бог наш!» — зычным голосом благословляет он каждодневно процессию в самом начале.

Ночёвка лагеря в Большой Таволожке. Мы доехали с комфортом автостопом. Долго прятались в тени за памятником Ленину, у того — облупившиеся подбородок и нос. И вообще памятник зарос полынью. Ходили купаться на речку с каменистым бережком. Детишек местных и охраняющих их родителей смутил наш православный вид, но они, оказалось, слышали про Крестный ход. «Мы только сегодня ездили в Вавилов дол, а вчера сюжет про ваш Крестный ход по ТВ смотрели. Можно я Вас мужу покажу, а то он не верит, что люди в день по 20-30 километров проходят по жаре?». И хоть сама я не прохожу, разрешила «себя показать». Муж подошёл, выслушал: «Всё равно не верю!».

Таволожка большая — убедились и сами, пока пешком через мостики перешли к местному храму (приход «квартирует» в приспособленном помещении). В 1803-м в селе построен храм в честь Архангела Михаила, в 1908-м — Покрова Божьей Матери. Не осталось и камня на камне. А в Малой Таволожке к 100-летию обретения Испанской иконы Божьей Матери выстроили храм на месте прежнего, стоявшего в руинах. Исследуя сохранившуюся стену, находили пули, застрявшие в старом кирпиче. У этой стены расстреливала неугодных новая власть.

Весь комплекс полевых работ наблюдают крестоходцы за тридцать дней. Сначала зелёные всходы проходит культиватор, потом нива зреет, наливается колос. Завершается жатва, когда Крестный ход доходит в Заволжье. Тюкуется солома, сжатые поля напоминают постриженные под гребёнку. А иногда проходишь несжатыми полями, где спелые колосья клонятся к земле от тяжести. «Пустой колос топорщится, как и пустой человек», — мудрость веков впитали слова святых отцов. Господи, дай нам быть спелой пшеницей!

Наталья Музафарова